EUR 83.0816 
Болонская система
Сын Иванова делает домашнее задание. Ну как делает. Изощренно глумится над всем, что накопила русская культура в лице Ожегова и прочих Ушаковых.
Малец решает филологическую задачу неочевидными действиями. Пишет печатными буквами слова «я» и «мир». Сидит, придумывает, как это сделать, чтобы Владимир Иванович Даль пришел с топором и мокрой от слез бородой. Задел уже дан. R и МNР изумленно смотрят на папу с черновика.
Рядом — поллитровка с чем-то зеленым. Вылитый Хемингуэй за двадцать минут до знакомства с Мартой Геллхорн. В дневнике запись: «RНВАРЬ, 21. Пятница». Спасибо, что «пятница» создатели дневника напечатали типографским шрифтом. А то Иванов уже совершенно выбился из сил. Одного пузырька корректора хватает ровно на неделю. Дневник похож на зашпаклеванную стену, у которой были расстреляны организаторы реформы образования.
Дело прошлое, Иванов еще два месяца назад говорил, что рисование на уроках русского языка петушков и зайчиков хорошим не закончится. В пять лет сын писал свое имя человеческими буквами. А на восьмом году жизни внезапно перешел на албано-болгарский алфавит. Реформа образования непостижимым образом притянула правую руку наследника к латинице.
Иванов-старший взял бутылку, хлебнул тархуна и попросил сына написать свое имя на английском. В пять лет это у него получалось. Сейчас на бумаге появляется: NVAИOV NVAИ. Объяснять, что это не имя, а обозначение в посадочном талоне аэропорта, бесполезно. Ручка уже заточена под зайчиков.
В качестве понижения градуса семинара Иванов-старший попросил сына представиться просто. На листе появляется: ВАНR.
На рев писателя пришла его мама и выгнала Иванова-старшего в ванную.
— Белье лежит перед стиральной машиной, — сказала она. — Как найдешь, крикни. Скажу, где порошок.
Странная штука жизнь. В шестнадцать лет Иванов планировал к сорока стать высоким блондином с мужественным скандинавским профилем. Иметь катер и рассекать им бирюзовую гладь. Стоит такой за штурвалом в белой рубашке, волосы развеваются на ветру. В лицо — брызги, ветер, сзади — девичий смех... Куда без последнего. В катере же красавиц — не сосчитать.
И вот ему сорок. Вместо всего этого с надвигающимися залысинами и в состоянии весьма среднего роста он сидит на полу ванной и сортирует трусы. И кричит, что пока эта маленькая ручонка функционально не адаптируется к написанию человеческого имени, ни о каких там телефонах, чипсах и лего не стоит даже заикаться. Пока сын снова не станет русским, об этом следует забыть. Он, Иванов-страший, не готов отваливать по двести тысяч в год в университет за Маугли. Мелкий крещен, в конце концов. Русский православный священник три раза окунал его в святую воду, причем вместе с головой. Иванов своими глазами видел. Так что никаких больше пепси и фант. Иначе потом, глянув на его подпись в паспорте, мелкого будут водить в контрразведку по два раза на дню. А это не жизнь. И что белье он, в принципе, нашел.
— Одну ложечку порошка в правое отделение, — кричит жена.
— Столовую или чайную? — Иванов-старший не дикий, разницу понимает.
— Да в пакете с порошком ложка пластмассовая! — плаксиво орет писатель из-под лампы. — Чё так тупить-то?!
— Молчи! — кричит его отец. — Куда нажимать?
Вообще, стирка белья в машинах — это пошло. С этими бездушными барабанами люди утратили возможность общаться со своими вещами. Разговаривать с ними перестали. Контакт налаживать разучились.
В детской грохочет стул. Иванов-старший слышит приближающиеся шаги. Коротышка входит, с треском поворачивает что-то и уходит. Машина начинает всасывать слюни.
Выпороть его надо. Как стрельца на Красной площади. Пороть и говорить над фиолетовым задом: «Буде писати кирилломефодиевыми буквицами, не буде писати бесовскими знацами!» Старшему всегда помогало.
АКТУАЛЬНО
