EUR 91.9429 
Авторская постановка
В театре все было готово. Руководство находилось в состоянии, которое испытывает человек, вставляя ствол ружья в рот и нащупывая большим пальцем ноги спуск. Не потому, что слово «театр» в этих краях не имело перевода на местный язык. И не оттого, что при произношении на русском оно не визуализировало конкретный физический объект.
Был нормальный клуб с туалетом на улице. Но из Москвы приехали и построили театр. Количество мест в партере почти совпало с населением города. Мест было триста. Прозвучала угроза: приедут смотреть результат. То есть на премьеру как минимум.
В этом регионе живут сообразительные люди. Поэтому волшебно-фантастическая сказка о бедном рыбаке Оскюс-оол и Сияющей красавице была поставлена за двадцать минут. Один артист на сцене. Все остальное обученный человек делает за кулисами варганом, прелесть которого, как известно, заключена в обертонах.
Но тут пришла телеграмма. В ней было коротко и понятно сказано: для тех, кто несет культуру, объясняем еще раз — Год русского языка, а не рыбака. Есть такое произведение «Евгений Онегин», например. Все знают, что такое пример из Москвы…
Музыкантов для ямы собрали быстро. Все приехали со своим. Артистов искали неподалеку. Брали по одному признаку: умеет петь. Два охотника, рыбак и два фельдшера — на роли Ольги и Татьяны. Пробы решили уже не делать. Устраивать кастинг в то время, когда на сцене не хватает еще человек сорок, неуместно. В качестве постановщика из Санкт-Петербурга был приглашен безуспешно противостоящий алкоголизму артист Пульхерин. Чтобы скрыть промахи в драматургии, «Евгения Онегина» он решил ставить на местном диалекте. Протестировали на будущем Ленском. Охотник Ооржак, подглядывая в либретто, довольно приятным тенором спел Ольге:
— Ам база коруп тур мен!
— Что он делает? — спросил Пульхерин. — Какой туркмен?
— Он поет: «Как счастлив, как счастлив я! Я снова вижусь с вами», — перевели ему.
На премьере был аншлаг. Все шло хорошо. В перерыве по время перекура Ленский подрался с Онегиным.
— Палачи! — кричал Пульхерин, мечась по закулисью с руками на голове. — Все погибло!
Музыка звала артистов на сцену. Пульхерин поправил галстук и направился в ложу. Приезжими оказались мужчина из Минкульта и его жена. Мужчина был в костюме. На жене блестели платье в пол и клатч под мышкой. На ее вполне еще груди сверкало ожерелье, на фоне которого люстра театра казалась выключенной. Постановщик Пульхерин мягко и ответственно включился в разговор с ними.
— Не представляете, с каким интересом публика встретила премьеру, — сказал Пульхерин, дождавшись тишины.
В зале раздался характерный стук о спинку сиденья. Кто-то в восьмом ряду ел яичко.
Полилась музыка. Особенно выделялись бубен и балалаечный квартет. Их пронзительное повествование то и дело разбавлялось звучанием бызаанчы. Пульхерин рассказывал гостям, что еще никогда не испытывал такой гордости за русскую оперу в частности и Минкульт вообще.
— Поффуфай, Ленфкий, ты не пфаф! — вдруг раздалось со сцены. — Дофольно нам пфифвекать фниманье нафей ффорой!
Оказывается, третье действие уже шло. Онегин старался. Супруга мужчины из Минкульта заметила, что акцент у артистов странный. Пульхерин объяснил, что было принято решение ставить на местном диалекте.
— А почему у Ленского вата из носа торчит? — спросила супруга мужчины из Минкульта.
— Это чтобы было понятно, в кого стрелять, — объяснил Пульхерин.
— Я правильно понимаю, это горловое пение? — уточнил мужчина из Минкульта, слушая звуки за сценой после падения Ленского.
— Чайковский находился в сомнении, — сообщил Пульхерин, для которого это тоже было неожиданностью. — Но в конце концов оставил.
Все закончилось финалом, похожим на музыку Чайковского. Супруга мужчины из Минкульта, выходя из театра, призналась, что ей очень понравилось. Пульхерин пригласил ее с мужем на следующий спектакль.
АКТУАЛЬНО
