EUR 92.0938 
Проснулся не в то время
В племенном совхозе «Пролетарский» праздновали столетие со дня рождения вождя мирового пролетариата. Проще говоря, весна 1970-го была на изломе. Цвели груши. Конское хозяйство проявляло нетерпение. Нельзя сказать, что мысль, какая-то другая сила подсказывала табуну: вот-вот откроются ворота. И можно будет скакать по живой природе, топтать шампиньоны и флиртовать с кобылами, достигшими половой зрелости.
Ролью почетного участника был наделен Никанор Елисеев. Лицо племенного табуна, как называл его председатель. Рассказывали, что в молодые годы Елисеев сидел на конях орлом. Свистел шашкой. Скакал спиной вперед, лежа на седле, стоя на нем на руках. Поднимал платки с земли и пролезал под конями на всем скаку. Коней потом отпаивали, успокаивая. В скачках первых мест не отдавал. Отпраздновал свое 80-летие за три года до юбилея Ленина.
План был таков: в преддверии празднеств усадить Елисеева на коня с шашкой. Подвести коня к шесту. Чтобы срубом с шеста прошлогодней тыквы на площади совхоза ознаменовать начало. Председатель Гришаев был склонен к дешевым эффектам.
Привели лучшего племенного рысака по кличке Сокол. Жеребец тревожно утрамбовывал под собой землю подковами и играл узлами мышц под вороной шкурой.
Елисеева привели под руки. Подставили под Сокола деревянную скамейку. Елисеев забрался. Конь вытаращил агатовые глаза.
Шашка вошла в руку не сразу. Сокола повели к шесту. Народ кричал: «Никанор, дай огня!» и «Как в лучшие годы!». Представители райкома партии на трибуне похлопали.
Зажав шашку под мышкой, дед Елисеев вынул из-за пазухи очки — без них тыкв было слишком много.
— Сейчас будет фирменный елисеевский удар, — шепнул на трибуне райкомовским председатель Гришаев.
Елисеев тронул Сокола пятками, и тот интуитивно приблизился к тыкве. Райкомовские с удовольствием наблюдали. Композиция застыла. Народ замер. Было слышно, как ветер трогает кроны берез. За деревней раздался душераздирающий кошачий вопль. Кто-то кашлянул.
— Когда будет фирменный удар? — поинтересовался один из райкомовских.
— Вот сейчас, — сказал Гришаев.
Дед Елисеев оставался на Соколе недвижим. Один из райкомовских посмотрел на часы. Разомкнув чувственные губы, мерин откусил от тыквы и стал жевать.
Елисеев в очках сидел на Соколе с шашкой. Заподозрив неладное, толпа бросилась к седоку. Сокол перестал жевать и снова вытаращил глаза. «Ой, ба-абы, помер!» — завизжала повариха Мартынова, стоявшая дальше всех от Сокола.
Когда толпа приблизилась к коню, тот в ужасе присел на задние ноги и коротко заржал. А потом, протестуя, встал на дыбы.
— Назад, голопузые! — заорал Елисеев, просыпаясь. Профессионально перехватив шашку, стал плашмя молотить ей по плечам колхозников. — Супротив царя-батюшки поперли?!
Обалдевший Сокол понес. Народ расступился. Елисеев, упруго держась в седле, выглядел молодцом. В полной тишине по асфальту площади звякнула шашка. Митинг решили уже не останавливать. Один из райкомовских взошел на трибуну и убедительно предположил, что только вера народа в партию и правительство позволила добиться высоких рубежей, цифры которых он сообщал, шурша в микрофон бумажкой.
Периодически он замолкал. Через площадь мощным наметом шел Елисеев. Вцепившись в луку седла, ураганом мчался напролом. Елисеев держал зад над седлом как жокей. Промчавшись по деревне, Сокол исчезал. И тогда райкомовский продолжал. Летя через площадь в обратном направлении, Елисеев просил православных, чтобы те сняли его, Христа ради. Взяв паузу, чтобы Елисеев исчез за поворотом, райкомовский снова обращался к докладу.
