Мой старый новый дом

Когда-то я получил квартиру в Алма-Ате. Это был один из трех домов на пустыре, обозначивших будущий микрорайон Аксай-3Б. Все три дома заполнились почти одновременно. И сразу стало ясно, чего и от кого ожидать. Со временем выяснилось, что первое мнение не было ошибочным…

Это была Алма-Ата, 1990 год… Всем желающим в новые квартиры поставили телефоны. Желали все. Но мощностей не хватало. Поэтому телефоны были на две квартиры. Номера были разные, но каким-то образом пока говорил один, второй позвонить не мог.

Суетливому соседу Виктору Николаевичу выпала честь разделить связь с заслуженным артистом Казахской ССР Тогузбаевым. Заслуженный артист Тогузбаев использовал для телефонной связи каждую свободную минуту. Такие были редкостью. Старался говорить с родственниками по ночам или во время обеденного перерыва в госучреждениях. В другое время, когда он поднимал трубку своего телефона, там слышались только короткие гудки. Это Виктор Николаевич наводил утраченный во времена развитого социализма мировой порядок — звонил в милицию, горком или ЖЭУ. Интеллигенту Тогузбаеву не хватало наглости постучать в дверь соседа и попросить две минуты, чтобы позвонить сестре в Семипалатинск.

Однажды Виктору Николаевичу понадобилось срочно позвонить в милицию. Причина неинтересна. На часах — два часа дня. Телефон занят. Подождав, Виктор Николаевич снова поднял трубку. Те же короткие гудки. Виктор Николаевич занервничал. Легкомысленное поведение заслуженного артиста утвердило Виктора Николаевича во мнении, что творческая интеллигенция и порядок — понятия несовместимые. (Он и сейчас недалек от истины…) Через три часа Виктор Николаевич понял: артист распоясался. Он вышел на площадку и нажал на звонок. Тот не издал даже писка. Виктор Николаевич нажал свой. От трели заложило уши. Значит, свет был. Он постучал. Тишина. Постучал еще. И вдруг его накрыло дурным предчувствием…

Он вылетел на улицу. Штрипки его трико развевались на ветру. Он дико закричал, простирая руки:

— Люди! Люди!.. Тогузбаева убили!..

Через пять минут у двери заслуженного артиста Тогузбаева, певца из национального казахского театра, скопилось все население трех домов. Было принято решение ломать.

Дверь вылетела из коробки, как поднос из руки сбитого официанта. Жилмассив селем хлынул вглубь квартиры. Возникла очередная преграда в виде двери в спальню. Выбили и ее. Она влетела в комнату, разбила телевизор и исчезла на улице, унеся с собой часть оконной рамы.

Посреди комнаты на ковре сидел артист Тогузбаев. Безупречно круглыми глазами он смотрел на гостей. В его руке тряслась телефонная трубка. Извлекать ее из руки артиста пришлось втроем.

Оказалось, Тогузбаев пел своему концертному директору народную уйгурскую песню, которую сочинил ночью. Звонок отключил, чтобы не помешали. Уединился в дальней комнате… А уйгурские песни… В них молодой уйгур садится на коня, целует мать и потом едет по степи без ясно поставленной цели. Контекст повествования намекает некоторым образом, что все-таки к любимой. И вот он подъезжает к юрте, а там — девушка, чьи брови как птицы, а губы как маки, и он наклоняется к ней, чтобы…

И в этот момент дверь отрывается от косяка и покидает квартиру через окно вместе со шторой.

О том, чтобы давать какие-то там концерты, уже не могло идти и речи. В больнице Тогузбаев письменно умолял врачей вернуть ему возможность хотя бы говорить. Он ходил к психологам и китайским лекарям и показывал пальцем себе в рот. Говорят, выручили иглоукалывания. Его волшебный голос снова зазвучал со сцены.