В глуши бутылочного рая

Нас в палате было шестеро. Шестым был Григорий Ильич. Он с кем-то из таксистов повздорил из-за несуразности рифм в творчестве Андрея Белого. К его диагнозу вопросов не было, он был налицо.

Когда Григория Ильича привезли, его сопровождала похожая на графиню мама. Нечасто услышишь в неврологическом отделении такой диалог: «Дорогая, наберись терпения. Абстрагируйся от амбивалентности…». — «Я страдаю, Илья Ипатьич…». Это она со своим мужем говорила.

Днем Ильич вел себя как обычный новосибирец. Питался, лежал и продвигал идеи о проведении референдума. Прокормить себя мы сможем, говорил он. Сделаем дороги. Асфальт есть. Его нужно просто найти. Начнем торговать с Москвой и Сингапуром... Появится дешевая говядина...

Вообще в моем представлении человек, из головы которого два часа вынимали автомобильный домкрат, должен выглядеть иначе. Он должен беззвучно просить пить. Проявлять интерес к религии. Задавать вопросы, в которых превалирует интонация надежды. Иметь вид недоеденного торта.

Отвезти Ильича в профильное учреждение врачи не могли. Сначала он должен был избавиться от сопутствующего заболевания — Ильича готовили к установке титановой пластины.

— Я знаю, что нужно делать. Но это понравится не всем.

Вечером, растянувшись в очередь, мы заходили в процедурную. Нам ставили конские дозы димедрола, и мы волокли ноги в палату. Нам потом рассказывали, что происходило ночью. А утром приходили родители Григория Ильича и спрашивали у него, как дела. Он отвечал, что дела у него хорошо. Мы готовы были с этим поспорить.