USD 63.1697 EUR 70.3395

Иван Овчинников: Хороший дождь проходит быстро


Овчинников Иван Афанасьевич. /29 июня 1939, село Нижний Ашпанак Чуйского района Алтайского края – 18 февраля 2016, Новосибирск/. Поэт, прозаик, фольклорист. Один из основателей фольклорного движения в современной России. Поэтический дебют – в легендарном сборнике «Гнездо поэтов» (Новосибирск, 1989). Автор вышедших в Новосибирске книг: «Мил-человек» (1991), «Стихи» (2003), «То ли к нам, от нас ли» (2003), семи книг художественно-публицистической прозы «Записки из города» (2010-2013). Публиковался в неформальных изданиях «Зелень», «Левая Сибирь», литературных альманахах, журналах и периодических изданиях, в том числе во Всесоюзном «Дне поэзии», в журнале «Сибирские огни». Его стихи вошли в Антологию «Самиздат ХХвека»: Минск-Москва: Полифакт, 1997; в двухтомник «Русские стихи»: Москва:Летний сад, 2010. Лауреат премии журнала «Горница» /Новосибирск/. Член СП России.

Фольклор

Это Русь доязыческая,

доболванная.

Даже нет –

внеязыческая,

внеболванная.

 * * *

– О-ох, ох, дядя Ваня, дядя Ваня, ей худо. 

– Оклемается, ну, опохмелится. 

– Но, понимаете, понимаете, да? 

У меня ведь, я ведь… 

Совершенно пуста. 

– Это как так? Ладно, 

а у директора? 

– А у него – ау-у, о-о-о! 

– Афанасьич! 

Она ведь из нас … 

Изо всех она звезда. 

Блузочку, кофточку, маечку,

может, поможет кто? 

Попросите, а? 

– Не-а, ни-ни. 

А ты сама состирни. 

* * *

Хорошо, когда бабуси как бабуси. 

И в платочках, и годочков семьдесят. 

– Бааб, миленкая, где твои два гуся? 

– И правда, где-то нет моих гусят. 

– А батожок на что? – Подставить. 

Как старая скользнёт ли, упадёт, 

без батожка-то кто под старость… 

Тот в рай, как ни живи, не попадёт. 


* * *

На память нам, живущим в серебре, 

из каменного века назиданье: 

чтоб не вступали на своём дворе 

со временами в бой-соревнованье. 

Всё уравняется. Останутся, 

как вам от нас, одни каменья. 

Но обобщать нас (да ты сядь!) 

с камнями – ох, и заблужденье. 

* * * 

Э-эх! Сколько ходит жён, 

плавает милых дев. 

А кому я нужон? 

Вот притулиться где 

девки-берёзки шумят. 

Всё ж таки хорошо. 

Ну поколочен я, ну помят. 

А поживём ишо. 

* * *

Есть, правда, старое. 

А есть – старинное живёт. 

Полно сторонников. 

А есть – пока поймут, 

вдоволь насмеются, 

слезинки вытрут, 

впереди встанут. 

* * * 

Дом учёных. Дом учёных 

не зовёт людей никчёмных. 

(Бьёт фонтан свою фонтаншу – 

освежает Ванька Маньшу). 

Зимний сад, эге, не пахнет. 

Во саду никто не ахнет. 

Встретить милую бы тут, 

я б закончил институт. 

* * * 

Проезжаем улицу Есенина. 

Вдоль неё бежит река. 

Кто нырнёт, она, осенняя, 

выкинет под облака. 

Кто нырнёт? За типовые здания 

юркнет. Ну и шут с тобой. 

А Есенин смелый был. 

Купание 

принял со своей страной. 


* * * 

Столетья, события, сосны и ночь. 

На речке круги от Марусиных ножек. 

Скроешь, что нужно помочь, – 

и никто не поможет.


* * * 

Любо-дорого река 

за штакетником рябит. 

Аленькие облака, 

вон, гуляют на Оби. 

Миловидная калитка 

начинает новый век. 

Перед ней стою, калика, 

распрохожий человек. 

* * * 

До Милославских – миллион.

А первые бояре, 

которые от боя,

от прозвищ только, – 

пожалуй, Косачевы, Шубины, 

Поспеловы. Да Скопины, пожалуй, 

Стрекаловы, Овчины, Кучки. 

Сказать короче – от лесов. 

Ото всего. 

Потом, как откололись 

(до раскола, может), 

Народом стали. Это мы, 

народ боярский. 

Треть от нынешних людей. 

У родителей 

– Девки-и-и-и! 

Девушки убегают от тучи 

по волнистому клеверу, будто бы вплавь. 

Чтоб скорее – прекрасной расцветки могучей 

постирать и развесить вымокший плат.

Пробежали и – солнце над всеми над нами!

А мамаша варенье несёт на огонь. 

Сыплет сахар в него, не сверяясь с часами. 

Бьёт над жаром спокойно ладонь о ладонь. 

* * *

Памяти моего друга Саши Ромашова 

Нечего делать – воображаю: 

в конце октября, 

в уже темнеющую субботу, 

выходят из Оби 

тридцать три богатыря, 

Разбегаются 

и находят по сердцу работу. 

* * * 

Ай, как не в городе на зорьке громкой, 

как не над речкой с главным её руслом 

стоял я будто что во всей вселенной.

И мне, товарищи, они со всех, 

не сговорясь, сторон, 

со всех времён, без командира как запели! 

На сёдня и на сотни лет, на тыщи – эхо. 

Да всё одно, одно, что на Руси стоят, живут, 

летают – йех-ха! 

* * * 

Деревня цвела, наслаждалась. 

Гроза забивалась о лес. 

Как тысячелетняя шалость 

над сеном стоял её блеск.

В поляны, томимые зноем, 

не туча плыла, темнота. 

Вот эта, ребята, помоет, 

завесит сейчас навсегда.

В ней облаком небом казалось. 

Синело – во тьме, в вышине – 

И пряталось. И сбывалось

пророчество. Но не вполне. 

* * * 

Хорошо, когда люди дружат. 

Но когда ты – долго один, 

даже тот, кто был просто нужен, 

станет очень необходим. 

* * *

Девушка

кружится с зеркалом.

Вертит

такие дома.

То проплывает,

то меркнет

зима…

Девушка остановится –

видно, как падает снег.

Весело с ней

становится.

Когда полюблю

кого-нибудь,

других – кое-как терплю.

Но снег,

синеву подоконника –

невыносимо

люблю.

Прогулка

Я, предположим, постарел.

Лицо – апофеоз заботы.

Живу и тихо жду предел.

Тяну, как тянут до субботы. 

А каждый день часам к пяти

я появляюсь возле сада.

Привычка лет. По ней найти

меня легко, кому вдруг надо. 

Всё то же тёмное пальто.

Где всё успеть!

Иду, припоминая, кто

меня не мог терпеть. 

И для кого я был весом,

и даже где что ляпнул.

Перебираю то и сё.

И поправляю шляпу. 

Примерно десять лет назад, –

Прошло – как ты уехала.

То были добрые глаза,

как эхо. 

Всё забывается – и пусть.

А мы становимся умнее.

Хотите слышать, как я злюсь?

Вот трость стучит чуть-чуть сильнее. 

Да, я один, седой, бездетный,

в толпе сугубо автономен.

Иду купить себе газету.

Последний номер.

* * *

Нарождается месяц.

Вон.

Как это ясно!

Совершенно один.

Совершенно для всех.

Полустанок

Здесь только станция дрожит.

А так – цветы и очень тихо.

Утехи ради, не на жизнь,

старик торгует облепихой. 

Одна девчонка босиком

на прокалённом рельсе павой

нарочно медлит пять секунд

и вдаль идёт по тёплым шпалам. 

А станционные гудки

щемят. А их разноголосье

не долетая до реки,

перерастает в редколесье. 

Грустя под выкрики гудков

и разревевшейся гармони,

десятка два призывников

с разбега прыгают в вагоны.

Сейчас отец на костылях

с окошком в ряд заковыляет.

А потому, что был в боях

на Висле, Одере, Дунае. 

Сойти б. Живём-то однова.

И на траве, рубаху скинув,

под песни горько изнывать

от в плечи въевшихся травинок.

Две избушки

Две избушки не глядят на поезда:

уж привыкли – то оттуда, то туда…

В окнах – в небе одинаковая синь

не менялась сколько лет уж, сколько зим. 

Сколько поколений вечера

проводило как вчера, позавчера.

По утрам – по сторонам глушь,

Тем чудесней на траве битьё баклуш. 

Ну и, выросши, остались тут навек

чудаки-то эти двое – Чук и Гек.

Их избушки не глядят на поезда;

пообвыкли: то оттуда, то туда. 

Подражание китайцам

Послушай, старик, научи меня гаммам.

Я из простой семьи.

Вчера, как дурак, напился.

Топтали, как Сунь Ятсена. 

* * *

Что делать! Поле как в дыму

исчезло в страшном ливне.

Дрожа, к закрытому окну

приникли заросли малины. 

Их тут же ветер отрывал,

клоня к земле за что-то,

и выпрямлял, и завывал:

ах, чтоб тебе! ах, чтоб ты! 

И вдруг отстал. Прошла гроза.

Зажглись на каплях искры.

Малинник подался назад.

Хороший дождь проходит быстро.

На Алтае

Изба без изменений.

Всё два окна горят.

Вздыханий, извинений

цветов виновный ряд. 

И астры, и магнолии.

А приподымешь взор,

увидишь до Монголии

снега далёких гор. 

Услышишь реки быстрые.

Вечерняя пора.

Дымок. Там в небо выстрелил

какой-нибудь … чудак. 

Ворота полусонные

стадам уже скрипят.

А тихий трактор сломанный

так и стоит … в полях. 

Когда, играя вёслами,

он через реку шёл,

всего его охлёстывало,

свежило хорошо. 

Я первый догадался,

весь красный, побежал

и первый покатался

из всех, кто окружал. 

* * *

– Э, а Ивана Андреевича-то забыли!

– Какого Ивана Андреевича?

– Такого Ивана Андреевича –

Крылова. 

* * *

Достраивают цирк. Достроят.

А рядом на разгон ручьёв

выходят юноши достойные,

выходят девочки ничё. 

Ну прямо чувствуется лето!

И ты, ученье разлюбя,

сбежишь с гуманитарных лекций.

Идёшь и строишь из себя. 

* * *

Бог мне дал хорошее лицо.
Ежели так, отчего

несколько лет колесо

Ежевечернего одиночества. 

Столик, перо да листы.

Лишь головой не ложись.

Помни, что ропщешь ты,

мил-человек, не на жизнь. 

* * *

Мечтая, любя и динамя,

любимая входит моя.

Горячее красное знамя

сияет на стане ея. 

А я, как Печорин, не вижу

особенного, и она

нисколько не лучше, не ближе…

Что прошлые времена. 

Правила

Если ты не трезвый, детка,

надо вдоль забора красться.

Если ты не красна девка –

красся. 

* * *

Не заря, братцы, занималася.

От лица к лицу братина двигалась.

Без двух лет проходил ХХ век.

Русь как Русь – сколько было её

при Владимире, столько и сейчас.

Как побольше станет – отламывается.

Сколько нас тут сидит –

столько завсе нас.

Миллиончиков десять на правиле.

Остальные сто – как Бог подаст. 

* * *

Осень за школой. Вот она.

Смирно в юннатском пруду

спят на боку земноводные.

Сыплются листья в саду. 

Холодно, невозможно!

Пусто на бережку,

в поле. Природа сложена

на школьных столах, на току. 

Музыка в окнах – жалоба

на невеликий день.

Какая-то жалость к жабам –

спят неизвестно где. 

Но на момент, на миг ведь!

Это всегда-всегда

снова природа никнет

у школы и у пруда. 

* * *

Зелёный змий как аэростат.

Ему отрубишь голову,

а у него их две вырастат. 

Дома

Повесели меня, село

своей улыбкой в синем небе.

Где так прекрасно, так тепло,

где в мае в пальцах тёплый стебель

примятой маленькой травы

у синих ставен, светлых окон.

А у заснувшей головы –

недремлющий и юный локон. 

* * *

Крестьяне не любили дворян

за косы, за ноги, за пудру,

за обтяжку в боках. 

Много дворян не любило крестьян

за моды, установляемые на века. 

* * *

Раньше – раньше вставали,

не спеша одно на друго надевали.

Ко скоту шли в тёмную ночь.

Утро зимнее утешительно

самого подхватывало.

Рукавицами крестьянство похлапывало.

Без тальянки снежок-от потаптывало.

Счас конягу охомутаем.

Хорошо тому, у кого жена

молоко несёт, второ ведро. 

А грядёт на двор революция,

рычит собака чужая, сумашечая:

ты пимы сымай, так дойдёшь.

А куды?

Внуки, правнуки будут бесхарактерны.

Скажут им, что они

ни народ, никто.

Часть поверит, а часть

будет воинска. 

* * *

Забор забором, а забавы

над бабами имеют власть.

От дома разбежались травы,

что не споткнуться, не упасть. 

Лежит себе в обнимку снова

она и песенку споёт.

А если любишь, еле слово

про то да сё произнесёт. 

Да, бабы, если ты сильнее,

вольнее; от тебя задор,

уж никуда не тяготеют.

Тут самолучший им забор.

***

… В тот день, в тот час, в тот миг, когда Новосибирск прощался с Иваном Овчинниковым, казаки с непокрытыми головами стали возле него в полукруг и запели поэту, своему песенному «атаману» протяжную прощальную… Пели слитно, слаженно, неколебимо, и от этой слитности, казалось, что и сама природа приутихла в своей материнской печали как женщина, потерявшая любимого сына. Сразу же за погостом светлым клином заканчивалась березовая роща, а над ней своим чередом шли на малой скорости февральские сплошные облака. И вот, в тот момент, когда казаки выдыхали: «прости… прощай…», а прощавшиеся молились, облака расступились на мгновение, и в небе явственно обозначилась мужская фигура со склонённой над собравшимися головой – то, несомненно, был знак свыше, означавший, что светлая душа поэта незримо присутствовала с нами в миг расставания. Так она и осталась на кадре у тех, кто снимал… Даже и в этом он остался таким, каким был в земной части своей жизни: надёжным русским православным человеком. Недаром написал такие строки: «Помолись, чтоб не меняться…»

Он, ИВАН АФАНАСЬЕВИЧ ОВЧИННИКОВ, – явление в русской литературе и фольклористике. Долгое время, как писал Николай Шипилов, о нём шумела Москва, и до сих пор гуляет эхо в её художественной элите, цитируются давно ставшие «народными» Ивановы «мимолётности», вроде: «Пляши, пляши, Плисецкая – всё стерпит власть советская…». Человек, при жизни ставший легендой, определивший своим редчайшим литературным вкусом ряд направлений неиздававшейся поэзии и прозы, сам сохранивший при этом здоровую, «нечернушную» основу своего творчества и мировоззрения.

Что касается его литературных трудов – то это неисчерпаемый кладезь. То, написанное им, казалось бы незначительное скромно-большое, как и сам он, однако же таково, что убери его творчество из памяти каждого из нас – и тьма сгустится. Иванова неподкупность, ненастырная сосредоточенность благих дум и намерений, энергичное песенное мужество, цельность натуры – всегда внушали духовное желание быть рядом с ним, служить Отечеству, жаждать от жизни любви, красоты и надёжности. Такой, как в дорогом его сердцу областном Центре русского фольклора и этнографии, да и в самом этом великом спасительном движении, у истоков которого он стоял с Вячеславом Асановым с самого начала, и которому отдал без малого полсотни лет, выпестовав и поставив на столбовую русскую дорогу сотни ребятишек, которые дальше понесут это чувство глубокого радостного творчества и память о своем чудесном Учителе.

Мы люди одной беды и одного и того же счастья, дорогой ты наш товарищ, Иван-чай Овчинников. И мы по-прежнему верны нашей юности, стихам и дружбе, которые и сейчас, по прошествии многих лет жития, не нуждаются в индексации. Спасибо судьбе, что мы вместе с тобой пили рассол обской воды, разлитой по тарелкам, на которых стояло непогасимое тавро тех лет: «Общепит», что мы хлебали стихи не мельхиоровыми, а оловянными ложками вместе с прекрасными русскими поэтами – твоими друзьями.

И как душа плачет о чём-то несбывшемся, так и твои стихи, как народные молитвы, как песни: тревожат и разволновывают, питают и исцеляют, а все твои книги являются светлым поклоном нашему благословенному Отечеству, отчему дому, русской идее, русской песне. Прощай, Иван.

Берегите поэтов!

Тысяча друзей

Комментарии